» » «Записки из подполья» Достоевского в кратком содержании / Школьная литература

«Записки из подполья» Достоевского в кратком содержании / Школьная литература

Герой «подполья», автор записок,  коллежский асессор, недавно вышедший в отставку
по получении небольшого наследства. Сейчас ему сорок. Он живет «в углу»  «дрянной,
скверной» комнате на краю Петербурга. В «подполье» он и психологически: почти всегда
один, предается безудержному «мечтательству», мотивы и образы которого взяты из «книжек».
Кроме того, безымянный герой, проявляя незаурядный ум и мужество, исследует собственное
сознание, собственную душу. Цель его исповеди  «испытать: можно ли хоть с самим собой
совершенно быть откровенным и не побояться всей правды?».


Он считает, что умный человек 60-х гг. XIX в. обречен быть «бесхарактерным». Деятельность 
удел глупых, ограниченных людей. Но последнее и есть «норма», а усиленное сознание 
«настоящая, полная болезнь». УМ заставляет бунтовать против открытых современной наукой
законов природы, «каменная стена» которых  «несомненность» только для «тупого»
непосредственного человека. Герой же «подполья» не согласен примириться с очевидностью
и испытывает «чувство вины» за несовершенный миропорядок, причиняющий ему страдание. «Врет»
наука, что личность может быть сведена к рассудку, ничтожной доле «способности жить»,
и «расчислена» по «табличке». «Хотенье»  вот «проявление всей жизни». Вопреки «научным»
выводам социализма о человеческой природе и человеческом благе он отстаивает свое право
к «положительному благоразумию примешать [] пошлейшую глупость [] единственно для того, чтоб
самому себе подтвердить [], что люди все ещё люди, а не фортепьянные клавиши, на которых
[] играют сами законы природы собственноручно».


«В наш отрицательный век» «герой» тоскует по идеалу, способному удовлетворить его
внутреннюю «широкость». Это не наслаждение, не карьера и даже не «хрустальный дворец»
социалистов, отнимающий у человека самую главную из «выгод»  собственное «хотенье».
Герой протестует против отождествления добра и знания, против безоговорочной веры
в прогресс науки и цивилизации. Последняя «ничего не смягчает в нас», а только
вырабатывает «многосторонность ощущений», так что наслаждение отыскивается и в унижении,
и в «яде неудовлетворенного желания», и в чужой крови Ведь в человеческой природе
не только потребность порядка, благоденствия, счастья, но и  хаоса, разрушения,
страдания. «Хрустальный дворец», в котором нет места последним, несостоятелен как идеал, ибо
лишает человека свободы выбора. И потому уж лучше  современный «курятник»,
«сознательная инерция», «подполье».


Но тоска по «действительности», бывало, гнала из «угла». Одна из таких попыток
подробно описана автором записок.


В двадцать четыре года он еше служил в канцелярии и, будучи «ужасно самолюбив, мнителен
и обидчив», ненавидел и презирал, «а вместе с тем [] и боялся» «нормальных»
сослуживцев. Себя считал «трусом и рабом», как всякого «развитого и порядочного человека».
Общение с людьми заменял усиленным чтением, по ночам же «развратничал»
в «темных местах».


Как-то раз в трактире, наблюдая за игрой на биллиарде, случайно преградил дорогу одному
офицеру. Высокий и сильный, тот молча передвинул «низенького и истощенного» героя
на другое место. «Подпольный» хотел было затеять «правильную», «литературную» ссору,
но «предпочел [] озлобленно стушеваться» из боязни, что его не примут всерьез. Несколько
лет он мечтал о мщении, много раз пытался не свернуть первым при встрече на Невском.
Когда же, наконец, они «плотно стукнулись плечо о плечо», то офицер не обратил на это
внимания, а герой «был в восторге»: он «поддержал достоинство, не уступил ни на шаг
и публично поставил себя с ним на равной социальной ноге».


Потребность человека «подполья» изредка «ринуться в общество» удовлетворяли единичные
знакомые: столоначальник Сеточкин и бывший школьный товарищ Симонов. Во время визита
к последнему герой узнает о готовящемся обеде в честь одного из соучеников и «входит
в долю» с другими. Страх перед возможными обидами и унижениями преследует «подпольного»
уже задолго до обеда: ведь «действительность» не подчиняется законам литературы,
а реальные люди едва ли будут исполнять предписанные им в воображении мечтателя роли,
например «полюбить» его за умственное превосходство. На обеде он пытается задеть
и оскорбить товарищей. Те в ответ перестают его замечать. «Подпольный» впадает в другую
крайность  публичное самоуничижение. Сотрапезники уезжают в бордель, не пригласив его
с собой. Теперь, для «литературности», он обязан отомстить за перенесенный позор. С этой
целью едет за всеми, но они уже разошлись по комнатам проституток. Ему
предлагают Лизу.


После «грубого и бесстыжего» «разврата» герой заводит с девушкой разговор. Ей 20 лет, она
мещанка из Риги и в Петербурге недавно. Угадав в ней чувствительность, он решает
отыграться за перенесенное от товарищей: рисует перед Лизой живописные картины
то ужасного будущего проститутки, то недоступного ей семейного счастья, войдя «в пафос
до того, что у [] самого горловая спазма приготовлялась». И достигает «эффекта»:
отвращение к своей низменной жизни доводит девушку до рыданий и судорог. УХОДЯ,
«спаситель» оставляет «заблудшей» свой адрес. Однако сквозь «литературность» в нем
пробиваются подлинная жалость к Лизе и стыд за свое «плутовство».


Через три дня она приходит. «Омерзительно сконфуженный» герой цинично открывает девушке мотивы
своего поведения, однако неожиданно встречает с её стороны любовь и сочувствие. Он тоже
растроган: «Мне не дают Я не могу быть добрым!» Но вскоре устыдившись «слабости»,
мстительно овладевает Лизой, а для полного «торжества»  всовывает ей в руку пять
рублей, как проститутке. Уходя, она незаметно оставляет деньги.


«Подпольный» признается, что писал свои воспоминания со стыдом, И все же он «только
доводил в [] жизни до крайности то», что другие «не осмеливались доводить
и до половины». Он смог отказаться от пошлых целей окружающего общества,
но и «подполье»  «нравственное растление». Глубокие же отношения с людьми, «живая
жизнь», внушают ему страх.

http://otvetddz.ru

http://otvetna-dz.ru