» » «Женьшень» Пришвина в кратком содержании / Школьная литература

«Женьшень» Пришвина в кратком содержании / Школьная литература

После окончания русско-японской войны я выбрал трехлинейку получше и отправился
из Маньчжурии в Россию. Довольно скоро перешел русскую границу, перевалил какой-то
хребет и на берегу океана встретился с китайцем, искателем жень-шеня. Лувен приютил меня
в своей фанзе, укрытой от тайфунов в распадке Зусу-хэ, сплошь покрытом ирисами,
орхидеями и лилиями, окруженном деревьями невиданных реликтовых пород, густо обвитыми лианами.
Из укромного места в зарослях маньчжурского ореха и дикого винограда довелось мне
увидать чудо приморской тайги — самку пятнистого оленя Хуа-лу (Цветок-олень), как
называют её китайцы. Ее тонкие ноги с миниатюрными крепкими копытцами оказались так близко,
что можно было схватить животное и связать. Но голос человека, ценящего красоту, понимающего
её хрупкость, заглушил голос охотника. Ведь прекрасное мгновение можно сохранить, если только
не прикасаться к нему руками. Это понял родившийся во мне едва ли не в эти
мгновения новый человек. Почти сразу же, будто в награду за победу над охотником в себе,
я увидел на морском берегу женщину с привезшего переселенцев парохода.


Глаза её были
точь-в-точь как у Хуа-лу, и вся она как бы утверждала собой нераздельность
правды и красоты. Ей сразу же открылся во мне этот новый, робко-восторженный человек.
Увы, проснувшийся во мне охотник чуть было не разрушил почти состоявшийся союз. Снова заняв
покоряющую все высоту, я рассказал ей о встрече с Хуа-лу и как преодолел
искушение схватить её, а олень-цветок как бы в награду обернулся царевной, прибывшей
стоящим в бухте пароходом. Ответом на это признание был огонь в глазах, пламенный румянец
и полузакрытые глаза. Раздался гудок парохода, но незнакомка будто не слышала его,
а я, как это было с Хуа-лу, замер и продолжал сидеть неподвижно. Со вторым
гудком она встала и, не глядя на меня, вышла.


Лувен хорошо знал, кого от меня увез
пароход. На мое счастье, это был внимательный и культурный отец, ведь суть культуры —
в творчестве понимания и связи между людьми: «Твой жень-шень еще растет, я скоро покажу
его тебе».


Он сдержал слово и отвел в тайгу, где двадцать лет назад был найден
«мой» корень и оставлен еще на десять лет. Но изюбр, проходя, наступил на голову
жень-шеня, и он замер, а недавно вновь начал расти и лет через пятнадцать будет готов:
«Тогда ты и твоя невеста — вы оба снова станете молодыми».


Занявшись
с Луваном очень прибыльной добычей пантов, я время от времени встречал Хуа-лу
вместе с её годовалым олененком. Как-то сама собой пришла мысль одомашнить пятнистых
оленей с помощью Хуа-лу. Постепенно мы приучили её не бояться нас.


Когда начался
гон, за Хуа-лу пришли и самые мощные красавцы рогачи. Драгоценные панты добывались
теперь не с такими, как прежде, трудами и не с такими травмами для реликтовых
животных. Само это дело, творимое в приморских субтропиках, среди несказанной красоты,
становилось для меня лекарством, моим жень-шенем. В своих мечтах я хотел, кроме приручения
новых животных, «оевропеить» работавших со мной китайцев, чтобы они не зависели
от таких, как я, и могли постоять за себя сами.


Однако есть сроки жизни,
не зависящие от личного желания: пока не пришел срок, не создались условия — мечта
так и останется утопией. И все же я знал, что мой корень жень-шень растет и я своего
срока дождусь. Не надо поддаваться отчаянию при неудачах. Одной из таких неудач было бегство
оленей в сопки. Хуа-лу как-то наступила на хвост бурундуку, лакомившемуся
упавшими из её кормушки бобами. Зверек вцепился зубами ей в ногу, и олениха, обезумев
от боли, ринулась в сторону, а за ней все стадо, обрушившее ограждения. На развалинах
питомника как не думать, что Хуа-лу — ведьма, поманившая своей красотой
и превратившаяся в прекрасную женщину, которая, как только я её полюбил, исчезла,
повергнув в тоску. Едва же я начал справляться с ней, творческой силой разрывая
заколдованный круг, как Хуа-лу порушила все это.


Но все эти мудрствования всегда
разбивает сама жизнь. Вдруг вернулась со своим олененком Хуа-лу, а когда начался гон,
пришли за ней и самцы.


Минуло десять лет. Уже умер Лувен, а я все еще был одинок.
Питомник рос, богател. Всему свои сроки: в моей жизни вновь появилась женщина. Это была
не та женщина, которая когда-то появилась, как обернувшаяся царевной Хуа-лу,
Цветок-олень. Но я нашел в ней собственное мое существо и полюбил. В этом и есть
творческая сила корня жизни: преодолеть границы самого себя и самому раскрыться в другом.
Теперь у меня есть все; созданное мной дело, любимая жена и дети. Я один из самых
счастливых людей на земле. Однако временами беспокоит одна мелочь, ни на что
не влияющая, но о которой надо сказать. Каждый год, когда олени сбрасывают старые рога,
какая-то боль и тоска гонит меня из лаборатории, из библиотеки, из семьи. Я иду
на скалу, из трещин которой вытекает влага, будто скала эта вечно плачет. Там в памяти
воскресает прошлое: мне видится виноградный шатер, в который Хуа-лу просунула копытце,
и боль оборачивается вопросом к каменному другу-скале или упреком себе: «Охотник, зачем
ты тогда не схватил её за копытца!»

http://otvetddz.ru

http://otvetna-dz.ru